На главную             О русском
художнике
Михаиле
Нестерове
Биография Шедевры "Давние дни" Хронология Музеи картин Гостевая
Картины Рисунки Бенуа о нём Островский Нестеров-педагог Письма
Переписка Фёдоров С.Н.Дурылин И.Никонова Великий уфимец Ссылки  
Мемуары Вена 1889 Италия 1893 Россия 1895 Италия, Рим 1908   Верона 1911
Третьяков О Перове О Крамском Маковский О Шаляпине   О Ярошенко

Михаил Нестеров и мюнхенский Сецессион

   
» Первая
» Вторая
» Третья
» Четвертая
» Пятая
» Шестая
» Седьмая
» Восьмая
Лисичка   
Приехал генерал-губернатор. Начала собираться царская фамилия. С минуты на минуту ждали прибытия государя и императрицы. Каких мундиров, лент, дамских туалетов не было тут. А у нас где-то там копошится, что все-все эти важные господа и великолепные дамы все же пришли и на нас посмотреть, что мы тут натворили, посмотреть, что там про этих киевских художников кричат. А мы вот тут стоим в сторонке и ни гу-гу...
Еще мгновение, и в открытые настежь двери послышались «ура» и колокольный звон. К собору подъехал царь...
Чин освящения начался суровым красавцем - митрополитом Киевским и Галицким Иоанникием со множеством епископов и чуть ли не со всем киевским духовенством.
Меня с Васнецовым и Котарбинским замяли куда-то к стене, и мы простояли бы (герои-то дня!) в блаженной тишине всю службу, если бы кто-то (помнится, какая-то дама) случайно не увидела, что некий исполнительный и рачительный не в меру пристав теснил нас еще дальше. Мы почему-то мозолили ему глаза. И вот в этот самый момент сердобольная душа увидела это, возмутилась, прошла вперед, сказала генерал-губернатору, графу Игнатьеву и... Константину Петровичу Победоносцеву, сказала им, что те, «кто создал собор, кто должен быть впереди всех» - Васнецова и Нестерова - какой-то пристав... и т.д. Немедленно после этого последовало приглашение нам пройти вперед, и мы - все художники - получили место сейчас же за царем и великими князьями.
Освящение подходило к концу. Предстоял крестный ход вокруг собора во главе с митрополитом, со всем духовенством, царем и всей царской фамилией, а также избранными, особо почетными лицами. Вот тут-то мы - герои дня - снова были позабыты и не попали в число тех, что пошли в крестном ходу. Это было горько, особенно Васнецову, положившему на собор весь свой огромный талант и десять лет жизни...
До вторичною посещения государем собора в Киеве шли торжество за торжеством. В Купеческом собрании был парадный концерт, затем великолепная иллюминация сада, всего Киева и Заднепровья. Перед концертом во дворце был парадный обед. Из соборян туда были приглашены только двое: Прахов и В.М.Васнецов. На концерт же все участники создания Владимирского собора были приглашены и на нем присутствовали. Концертом дирижировал Виноградский - музыкант и дирижер очень даровитый. Он был одновременно директором Киевской консерватории (лучшей тогда из провинциальных) и директором... одного из банков. Виноградский был очень нервный, подвижной и страшно увлекался за своим дирижерским пюпитром. Его телодвижения и гримасы были презабавны и служили для киевлян источником всяческих острот. На парадном концерте Виноградский не изменил своей дирижерской манере. Изгибался, несся куда-то вперед, замирал на «пианиссимо» и опять бросался куда-то в сторону гобоев, контрабасов и прочего. И вот в один из этих его «пароксизмов»... у него во всю спину лопнул фрак. К счастью, он в своем артистическом увлечении этого не почувствовал, но заметили вес.
По отъезде царя мы, участники создания собора, дали большой обед со многими приглашенными в Купеческом саду нашему шефу, отцу-командиру Адриану Викторовичу Прахову, талантливейшему человеку, блестящему ученому и все же дилетанту по своей природе. Много было за обедом тостов, речей, воспоминаний, пожеланий...
В день отъезда из Киева мы - художники - служили в новом соборе благодарственный молебен. Настоятель после молебна сказал слово, обращенное ко всем молящимся (собор первое время постоянно был полон молящимися и любопытными) и к нам - художникам. Он просил молящихся полюбить собор, как любили его мы - художники. Нам же ученый протоиерей пожелал в будущем написать еще лучшие образа и не на медных уже досках, а на золотых... Ученый оратор полагал, что от «золотых» досок выиграет искусство или мы - художники - тем самым превознесемся выше облака ходячего... За «золотыми досками» он позабыл и «душу художника», ее священное горение, увы! не зависимое ни в какой мере от того, на чем он - художник - будет писать, создавать, творить высокое, непостижимое, вечное...
В тот же вечер мы с Васнецовым выехали в Москву. На вокзале нас провожали друзья-соборяне, а также старые и новые наши почитатели.
В Москве снова Кокоревка и окончание картин - «На горах», «Труды преподобного Сергия» и «Чудо (Св.Варвара)». Предлагали написать иконостас для собора в Баку. Отказался.
Снова постоянно народ, приятели-художники и просто знакомые, их теперь, после освящения Владимиркого собора, прибавилось... Помню, был несколько раз Суриков. Ему из трех картин больше нравится «На горах» - наш уфимский пейзаж. Как-то зашел ко мне Серов - редкий у меня гость и строгий судья. Ему понравилось «На горах», а от «Чуда» он пришел в ужас.
Заехал как-то Остроухов. Ему понравилась «На горах» и, что уже совсем неожиданно, очень понравилось «Чудо». Таких отзывов об этой картине мне еще не пришлось слышать. Остроухов, склонный к преувеличению и озабоченный тем, чтобы его мнение не было похоже на мнение других, сказал, что «Чудо» - моя лучшая вещь, прибавив, что ставить ее на выставку необходимо (я хотел «выдержать» ее в мастерской), что «Чудо» будут ругать, но что вещь эта тонкая, интересней панно Врубеля. Ну, хорошо, думаю, посмотрим.
Был и Васнецов в мастерской, хвалил вещь как-то преувеличенно. Его в то время стал сильно донимать Прахов. Причиной тому был киворий, перенесенный из алтаря в крестильню. Как-то Васнецов дал мне прочесть полученное из Франции письмо Третьякова. В нем Павел Михайлович отзывался о Владимирском соборе как об одном из самых вдохновенных по живописи новых храмов Европы...
Был Левитан. «Чудо» и ему понравилось.
Была Елена Дмитриевна Поленова. Вещи мои пришлись ей по душе. Она проявляла ко мне особенные симпатии, да и все единодушно тогда находили, что мое искусство крепнет, идет в гору, что я делаю успехи в форме. Последнее меня особенно радовало, так как за пять лет собор мог меня приучить к большой распущенности в рисунке.
Зато нервы мои после всех пережитых событий поиспортились, и мне посоветовали лечиться гипнотизмом у славившегося тогда молодого ученика Шарко профессора Токарского. Первые опыты Токарского были удачны, но я скоро вышел из-под его влияния, а затем и вовсе бросил это надоевшее мне занятие.
Тогда я написал отцу: «На днях появилась жестокая статья о Васнецове в «Журнале философии и психологии». Васнецов, как Вагнер, станет еще выше, еще значительнее. Слава о нем сейчас разносится повсюду».
Познакомился я с молодым фон Мекком. Он заказал мне два небольших образка на могилы его родителей, похороненных в Новодевичьем монастыре. Фон Мекк в те дни был в полосе увлечения русской живописью. Приобрел у Анатолия Ивановича Мамонтова васнецовскую «Аленушку», позднее врубелевского «Демона» и «Пана». Он имел художественно развитой, капризный, но несомненный вкус.


продолжение »

"В картинах Нестерова нет случайностей, все подчинено смыслу, идее. И совсем не случаен тот элемент, который заметил я после многих-многих знакомств с «Видением отроку Варфоломею». Тихий пейзаж без четкой перспективы, мягкие полутона приближающейся осени, придающие всему своеобычную умиротворенность, спокойствие, и только единственное живое существо - подросток - стоит, окаменев от увиденного. Лицо отрока, как и сама природа, в великом спокойствии, но чувствуется за этим покоем мятущийся дух подростка, ненайденность им пути своего к святости, чистоте и добру остро сквозит в сознании отрока Варфоломея. И вот я обнаруживаю для себя новую линию в картине, как второй план в художественной литературе. Рядом с подростком тихая беззащитная елочка, ее зеленый трезубец вершинки не готов еще к будущим бурям, к открытой борьбе за существование, она скромно прячется в увядающей траве и как бы с боязнью озирается окрест, где живет, дышит, движется большой, не осознанный ею сложный мир. За плечами отрока стоит молоденькая, голенастая, тоже не окрепшая березонька, всего несколько зеленых веточек обрамляют ее ствол. Все это - олицетворение молодости, беззащитности, неистребимой тяги к будущему, интересному, неведомому."



цветок


М.Нестеров © 1862-2014. Все права защищены. Почта: sema@art-nesterov.ru
Копирование материалов - только с согласия www.art-nesterov.ru

Rambler's Top100