На главную             О русском
художнике
Михаиле
Нестерове
Биография Шедевры "Давние дни" Хронология Музеи картин Гостевая
Картины Рисунки Бенуа о нём Островский Нестеров-педагог Письма
Переписка Фёдоров С.Н.Дурылин И.Никонова Великий уфимец Ссылки  
Мемуары Вена 1889 Италия 1893 Россия 1895 Италия, Рим 1908   Верона 1911
Третьяков О Перове О Крамском Маковский О Шаляпине   О Ярошенко

Михаил Нестеров. "Давние дни". Воспоминания 1895 года. Жизнь и творчество

   
» Первая
» Вторая
» Третья
» Четвертая
» Пятая
» Шестая
На горах   
Работы в Киеве подходили к концу. Впереди открывалось два пути: стать присяжным иконописцем, на что меня утверждал Васнецов, или, оставив храмовую роспись, заняться станковой живописью, вновь принять участие в выставках, к коим я никогда не имел особой склонности. Пришлось подумать, прежде чем остановиться на чем-нибудь. Я решил, что стану брать церковные заказы, не увлекаясь ими, вместе с тем буду писать картины на любимые темы.
Мои старики радовались моим успехам. Как же не радоваться - не успел я кончить один большой заказ - зовут на еще более ответственный. Я же стал серьезно подумывать о возможных опасностях, кои так сильно подорвали даже такое дарование, как Васнецовское.
Киевская жизнь кипела. Около Праховской семьи, всегда живой, гостеприимной и веселой, было шумно, многолюдно. В то время пришлась серебряная свадьба супругов Праховых. Мы отпраздновали ее на славу, с подношениями, с тостами, с речами. Был весь Киев. Мы - художники - поднесли нашему «старосте» лавровый венок. Персональные подношения были особые.
В те дни приезжал в Киев Остроухов с женой; и мы еще и еще кутнули. От собора гость был в восторге, да и вообще тогда уже нельзя было не быть в восторге от нашего собора. Того требовал хороший тон.
В начале июня было получено известие о внезапной кончине Н.Н.Ге. Он незадолго перед тем был в Киеве, его там видели. Была отслужена торжественная панихида. Умер Ге по дороге в свое имение от разрыва сердца. За последние годы его жизни слишком много создавал он сам и создавалось около него неприятностей, неудач, волнений.
Я надумал «Богоявление» писать в Уфе, ехать туда на Москву - Нижний до Самары по железной дороге. Этому способствовало желание пробыть 11 июля в Уфе, среди своих, с Олюшкой. «Богоявление», по условию, я должен был сдать в декабре.
По дороге в Уфу я остановился в Москве. Хотелось повидать приятелей, побывать в галерее, в театрах. Тогда я охотно ходил в театры. Я знал, что ходить на Дузе, Росси, Муке-Сюлли, а позднее на Шаляпина - художнику- необходимо. Ходил на лучшие места. Верил, что великий, гениальный артист всегда обогатит меня духовно, и я как художник получу что-то, хотя бы это что-то и пришлось до поры до времени где-то далеко и надолго припрятать в себе. Так было и тогда.
Приехав в Москву, я узнал от друзей-художников, что в маленьком театрике «Эрмитаж» шла опера, а в ней пел стареющий, но все же прекрасный артист Девойод.
Карьера Девойода была причудлива. Француз по происхождению, он солдатом дрался за родину в 70-е годы, позднее имел огромный успех на европейских сценах, был другом отца Альфонса XIII, подолгу гостил у него запросто. Великолепный артист попал к нам в Россию, куда тогда охотно ехали с сороковых годов прошлого столетия все самые великие артисты, так как у нас водились люди, умевшие ценить таланты, и умели щедро их оплачивать. Девойод покорил сердца россиян вообще, а некоей московской девицы с большим приданым - в частности, и женился на москвичке, как нередко выходили за москвичей знаменитые певицы, балерины...
Девойод, пропевши сезон, уехал с молодой женой в Европу. Снова пленял там своим дивным голосом, драматическим талантом. Ему дорого платили, но он был человек непомерной доброты, и деньги у него не залеживались. Широкая, «королевская» жизнь и необыкновенная щедрость привели к тому, что, когда подошла старость, у супругов Девойодов денег не оказалось. И пришлось знаменитому баритону подумать, как их добыть. Таким образом, он попал к нам в Москву почти стариком в маленький театр «Эрмитаж», где тогда играла плохонькая итальянская смешанная оперная труппа.
Приятели - Аполлинарий Васнецов, Архипов, еще кто-то потащили меня на Девойода. И вот чему мы были свидетелями в тот памятный для нас вечер.
Шел «Фауст». Девойод пел по-французски Валентина. Цены увеличены. Девойода встречают сдержанными аплодисментами. Он нездоров, хрипит. Голос не слушается. Публика насторожилась. Артист смущен, показывает на горло, что-то неладно.
Публику это нимало не трогает, она заплатила двойные цены. Партия кончилась - жидкие аплодисменты, тут же целый ад свистков, шиканья... Старый артист смущен, он растерялся. Счастье ему изменило, а толпа, жадная до скандала, уже ревет, неистовствует. Сидящие сзади нас юнцы кричат: «Если он болен, то тут не лазарет». Словом, самое радостное, дикое озлобление.
Антракт. Заявляют, что г.Девойод внезапно заболел, но петь будет и просит публику о снисхождении... Аполлинарий хочет уходить, он огорчен за певца. Мы его останавливаем, убеждаем остаться для того, чтобы не покинуть артиста в тяжелые минуты, чтобы своим сочувствием оградить его от расходившейся, негодующей толпы. Аполлинарий остается.
Занавес поднимается. Итальянцы-артисты не могут скрыть радости провала знаменитого француза. Вот появляется Валентин.
Благородство во всем - в прекрасном, одухотворенном, бледном лице с крепко сжатыми тонкими губами, с трагической складкой между бровей. Удивительная мимика, жест. Все в нем высокохудожественно. Это картина старого мастера. Дивный костюм - он носит его царственно. Всё, всё обличает великого артиста. В сцене дуэли столько решимости, благородной отваги. Девойод бесподобен. Он невольно захватывает общее внимание. Весь театр следит с замиранием сердца за каждым движением артиста.
Валентин ранен. Видит Маргариту. Смерть приближается - ему душно, он разрывает колет, рубашка вся залита кровью. Каждый жест, мускулы лица - великая красота, высокое, гениальное искусство. Голос умирающего звучит, как погребальный колокол. Театр замер.
Где те гадкие свистуны? Они спрятались, им стыдно. Лица у зрителей бледны, у некоторых подступают к горлу рыдания, дамам делается дурно. Последняя попытка борьбы со смертью. Валентин поднимается, шатаясь, как во сне, проклинает Маргариту, падает мертвым... Боже, как это прекрасно!


продолжение »

Из воспоминаний Нестерова: "И мы инстинктом поняли, что можно ждать, чего желать и что получить от Перова, и за малым исключением мирились с этим, питаясь обильно лучшими дарами своего учителя... И он дары эти буквально расточал нам, отдавал нам свою великую душу, свой огромный житейский опыт наблюдателя жизни, ее горечей, страстей и уродливостей. Все, кто знал Перова, не могли быть к нему безразличными. Его надо было любить или не любить. И я его полюбил страстной, хотя и мучительной любовью... Перов вообще умел влиять на учеников. Все средства, им обычно употребляемые, были жизненны, действовали неотразимо, запечатлевались надолго. При нем ни натурщик, ни мы почти никогда не чувствовали усталости. Не тем, так другим он умел держать нас в повышенном настроении."



цветок


М.Нестеров © 1862-2014. Все права защищены. Почта: sema@art-nesterov.ru
Копирование материалов - только с согласия www.art-nesterov.ru

Rambler's Top100