На главную             О русском
художнике
Михаиле
Нестерове
Биография Шедевры "Давние дни" Хронология Музеи картин Гостевая
Картины Рисунки Бенуа о нём Островский Нестеров-педагог Письма
Переписка Фёдоров С.Н.Дурылин И.Никонова Великий уфимец Ссылки  
Мемуары Вена 1889 Италия 1893 Россия 1895 Италия, Рим 1908   Верона 1911
Третьяков О Перове О Крамском Маковский О Шаляпине   О Ярошенко

Письма Михаила Васильевича Нестерова

   
» Вступление
» Часть первая
» Часть вторая
» Часть третья - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16 - 17 - 18 - 19 - 20 - 21 - 22 - 23 - 24 - 25 - 26 - 27 - 28 - 29 - 30 - 31 - 32 - 33 - 34 - 35 - 36 - 37 - 38 - 39 - 40 - 41 - 42 - 43 - 44 - 45 - 46 - 47 - 48 - 49 - 50
» Часть четвертая
Михаил Нестеров   

Часть третья

Поставлена шекспировская пьеса - со всеми современными претензиями, отзывающими пошлостью, которую уже перестали и узнавать в лицо, - она стала как бы необходимой. На фоне всяческих балаганных трюков и шутовства с бездарными, самодовольными лицедеями, выступает Гамлет - Чехов. Человек безусловно талантливый, но не более того, Чехов не дал шекспировского Гамлета-философа - хотя бы и с повышенной нервной чувствительностью. Гамлета, как бы созерцающего жизнь, свои переживания, углубленного внутрь. Гамлет - Чехов не дал ничего этого. С первого появления своего - неврастеническая крикливость, переходящая в неистовые крики, в позерство, суетливость. Редкие проявления высокого искреннего трагизма, который так неотразим в Шаляпине и у когда-то мной виденных Росси, Мунэ-Сюлли и даже в Сальвини-сыне. Пошлость и внешние, дешевые эффекты постановки пьесы как бы подавляют и заражают собой бедного Гамлета - Чехова. Многочисленная публика в диком восторге, как и теперешняя молодежь, не видавшая лучшего, что выпало на нашу долю. Ей не с чем сравнить - она обречена на созерцание посредственного. Ну, пора кончать. Сейчас пишу женский портрет в расплату за Железноводск. Модель - очень приятная. Пишу с большим удовольствием, хотя и со страхом.

1926
416. А.А.ТУРЫГИНУ
Москва, 11 мая 1926 г.
[...] На праздниках, между прочим, был у меня хранитель (тоже «старший») уфимского музея, коммунист, татарский писатель. Человек не глупый, удобоваримый. Поговорили о многом. Музей в отличном состоянии. Ходатайствуют о его пополнении из фондов... Крамским, Серовым, Зичи, Куинджи и другими. Сообщил мне, что, кроме школы моего имени в бывшем моем доме, они решили свой музей переименовать из «I пролетарского музея в память Великой Октябрьской революции» - назвать так: «Государственный музей искусства имени М.В.Нестерова». Это слушать было мне приятно, тем более что так предполагалось поступить и раньше - музей должен был носить мое имя. На выставке АХРР еще не был, - слухи как в печати, так и среди художников - однородны, что выставка велика (1700 вещей), но более «этнографическая», чем художественная. Лучшие вещи - Архипова (конечно, «бабы») и Кустодиева - старые или повторные картины. На праздниках был Виктор Васнецов. Был очень оживлен и снова заговорил о моем (с меня) портрете. Выло условлено начать его во второй половине мая у него в мастерской. Таким образом, безденежье - с одной стороны и писанье портрета - с другой, останавливает меня здесь. В Питер, видимо, я не попаду.

417. П.И.НЕРАДОВСКОМУ
Москва, 14 мая 1926 г.
Многоуважаемый Петр Иванович!
По слухам, в ближайшее время, в особой комиссии будет обсуждаться вопрос об Иванове. Трагическая судьба Иванова близка нам, художникам, и зная, что Вы входите в комиссию, я хочу побеседовать с Вами о нем, хочу сделать ото еще и потому, что знаю вообще, что об Иванове говорить с Вами можно. Он для Вас не только объект для специальных исследований, но нечто большее. Говорить буду главным образом о картине и об этюдах к ней. Об эскизах много говорить не приходится: они, как известно «высочайше», так сказать, «утверждены» Александром Николаевичем Бенуа. Говорить же о картине надо неустанно, т.к. весь трагизм Иванова заложен в его картине. Картина была и остается непонятой, спорной. А между тем только в картине Иванов выразил полностью весь свой гений. В ней он целиком отразил свое великое земное призвание, в ней художник-мыслитель, как Гоголь, совершенно реально обвеял жизнью каждую фигуру, голову, кусок природы, он вдохнул жизнь в каждую складку, так называемую «классическую» складку драпировок картины. И недаром два таких знатока жизни, как Гоголь и Суриков, приходили в глубокое восхищение именно от картины Иванова. В чем же секрет? Не в том ли только, что они уже умели видеть то, что было от множества людей по тем или иным причинам еще скрыто? Гоголь и Суриков видели не так называемую «академическую» оболочку картины (подумайте, что осталось от академизма в картине?), а ее реальную, внутреннюю подоплеку, такую реальную, как в «Боярыне Морозовой», как в действующих лицах «Мертвых душ», как герои Шекспировых трагедий, где через стиль, эпоху, символы и прочее, рвется изо всех щелей мощная, живая, реальная сущность изображаемого действия. Дело не только в том, верил ли и как верил Иванов, был ли он мистик или позитивист, к кому он ездил и с кем советовался после создания картины. Все это по имеет никакой цены. Ценно и важно одно, что в моменты наибольшего напряжения создания картины Иванову удалось силою истинного своего гения проникнуть в самые сокровенные видения изображаемого, и оно стало подлинной жизнью. Иванов сотворил живое действие. В этом и есть тайна, глубина и откровение картины. В ней внешне все сдержанно, внутренне же пламенно. Эту пламенность как-то нужно прозреть, и только тогда блеск солнца поразит, восхитит прозревшего. Иванов - повторяю - в картине своей достиг предельного напряжения своего творчества, в ней одной он захватил все стороны своего искусства. В ней он и великий живописец, опередивший чуть ли не на столетие своих современников, не менее совершенный рисовальщик и композитор, как говорилось когда-то. А «академизм» его, о котором так много говорено страшных слов, так же полно насыщен жизнью, вдохновенно претворен, как и ватиканские фрески Рафаэля, как «Тайная вечеря», потолок Сикстовой капеллы, и величие Иванова столь же подлинное, как подлинно оно в его гениальных итальянских предшественниках.


Дальше »

Из воспоминаний Нестерова: "И мы инстинктом поняли, что можно ждать, чего желать и что получить от Перова, и за малым исключением мирились с этим, питаясь обильно лучшими дарами своего учителя... И он дары эти буквально расточал нам, отдавал нам свою великую душу, свой огромный житейский опыт наблюдателя жизни, ее горечей, страстей и уродливостей. Все, кто знал Перова, не могли быть к нему безразличными. Его надо было любить или не любить. И я его полюбил страстной, хотя и мучительной любовью... Перов вообще умел влиять на учеников. Все средства, им обычно употребляемые, были жизненны, действовали неотразимо, запечатлевались надолго. При нем ни натурщик, ни мы почти никогда не чувствовали усталости. Не тем, так другим он умел держать нас в повышенном настроении."



цветок


М.Нестеров © 1862-2014. Все права защищены. Почта: sema@art-nesterov.ru
Копирование материалов - только с согласия www.art-nesterov.ru

Rambler's Top100